wdkeeper: (Default)
Мы любили приглашать летчиков к себе в школу. Актового зала у нас не было поэтому встречи чаще всего проходили поклассно, и это как-то сразу настраивало на доверительный разговор, который никогда не получался при бестолковом всешкольном скоплении нашей галдящей и плохо управляемой публики. Летчики всегда приезжали группой, так что у каждого класса был свой гость.
Вот так однажды к нам в шестой пришел капитан лет двадцати пяти. Высокий поджарый, схваченный скрипящими ремнями новой портупеи, он, от начищенных до блеска хромовых сапог до хорошо пригнанной отутюженной гимнастерки, поразил нас своей неуловимо франтоватой выправкой. На груди у него не было ни орденов, ни орденских планок, только золотая звездочка на алой колодке. Так близко Героя Советского Союза мы видели впервые. Мы знали, сколько требовалось сбить' вражеских самолетов, чтобы быть удостоенным этого высокого звания, и приготовились слушать захватывающие истории о воздушных боях, в которых наш капитан, несомненно, одерживал блестящие победы. Однако он с этим не торопился. Обрисовав общее положение на фронте, и выразив уверенность, что весной войне придет конец, он стал рассказывать о своих замечательных фронтовых товарищах. Наконец, набравшись храбрости, мы спросили:
— А за что вам присвоили звание Героя Советского Союза?
— Я совершил около трехсот боевых вылетов...
— А сколько сбили самолетов?
— Всего один. Да и то не я, а мой стрелок-радист. Я ведь летаю на штурмовике «Ил-2». Наше дело — наземные цели, а не воздушные. В небе чаще все-таки сбиваем не мы, а нас.


Такой ответ озадачил. Стараясь спасти лицо нашего замечательного гостя, мы подбросили ему спасительный вопросик:
— Расскажите о самом памятном для вас боевом случае...
— Это было на Курской дуге. В тот день мы уже совершили по три вылета. Вдруг снова приказ, нужно уничтожить подтягивающуюся к фронту механизированную колонну гитлеровцев. Взлетаем эскадрильей, идем под прикрытием своих истребителей и в заданном квадрате очень быстро находим нужную цель: танки, бронетранспортеры, автомашины с пехотой, тягачи с пушками пылят по дороге в открытую, видно очень торопятся. Командир эскадрильи подает сигнал «делай, как я» и переходит на «бреющий». На такой высоте бомбы бросать нельзя: заденет своими же осколками. Значит, будет работать пушечно-пулеметным огнем. Я иду замыкающим. Вот в прицеле голова застопорившейся колонны. Несколько автомашин уже объято пламенем, солдаты прыгают через кювет, бегут в поле. Нажимаю на гашетку, но не слышу привычного треска очередей. Что такое? И тут сзади доносятся взрывы бомб. Неужели, думаю, механики, ремонтируя машину после предыдущего вылета, в спешке все перепутали и к пушечно-пулеметной гашетке подвели провода от бомбодержателей? Врубаю сброс — действительно раздается очередь. Но я уже проскочил колонну.
Следом за товарищами набираю высоту. Они заходят на бомбометание. А я-то уже разгрузился. Поэтому чуть отстаю и, когда они вновь уходят от колонны, бросаю свой штурмовик вниз, прохожусь длинными очередями по горящим машинам танкам мечущейся в панике пехоте.
Набираю высоту, но никого из наших не вижу. Ложусь и сам на обратный курс. И вдруг сбоку огненная трасса. Стрелок-радист кричит: «Мессеры». Смотрю, на хвосте прицепились двое. Один заходит чуть снизу, чтобы бить наверняка, сблизи, из мертвого пространства, где его не может зацепить наш огонь. Второй держится пока на отдалении и немного выше нас. Быстро ухожу к земле, чтобы оба истребителя попадали под очереди стрелка-радиста. Они кидаются следом. Бьют экономно, короткими очередями. Мы огрызаемся, маневрируем, но преимущество в скорости на их стороне, и я чувствую что они попадают. Они уже разгорячены охотой и в азарте теряют осторожность. Дав очередь, один из «мессеров» бросается обгонять нас он идет чуть выше слева и мои стрелок не упустил момента — впорол снизу спереди длиннющую очередь. Истребитель будто тормознул, клюнул вниз, а земля-то рядом — и он врезался в нее. Но остался еще один и он понял, что у нас кончился боезапас. Обнаглев, он подходил совсем близко и бил почти в упор. Я бросал штурмовик вправо, влево, стараясь вывести машину из-под очередей, но они хоть краешком, а все-таки доставали нас. Где-то у линии фронта немец, расстреляв все патроны, повернул наконец назад, а мы пошли на свой аэродром. Как дотянули — не знаю. Уже на земле я осмотрел машину — она вся была изрешечена пробоинами. Да и меня со стрелком зацепило... С тех пор, — закончил капитан, — в бою я никогда не отрываюсь от своих товарищей...
Нам показалось, что мы чего-то недопоняли. Наш гость, несомненный герой, с гордостью вспоминал эпизод, когда ему пришлось удирать от врагов. Правда, попутно он (вернее, его стрелок-радист) сбил вражеский самолет, но ведь не на эту победу он обращал наше внимание, а на то, с каким трудом уходил от «Мессеров». Неужели из своих почти трехсот вылетов он не смог вспомнить ничего более выигрышного? Видимо, капитан уловил наше смятение и, как бы извиняясь за то, что так разочаровал нас, сказал:
— Это, ребята, как второй раз на свет родиться. Такое во всю жизнь не забудешь.
Но мы не могли принять это объяснение. Мы так восторженно верили в непобедимость наших летчиков, что не позволяли сомневаться в этом даже им самим. Что говорить, шалопаи мы были изрядные, если не смогли в тот раз по достоинству оценить урок, преподанный нашим гостем. Именно потому, что был героем в самом высоком понимании этого слова, он, говоря о победах, не боялся признаться и в поражениях, оставался предельно честным перед своим трудным и опасным делом, перед своими несомненными подвигами, к которым не хотел прибавить ничего лишнего. Поступить иначе было для него все равно, что оскорбить в себе самое святое. Мы начали понимать это значительно позже.
Обычно после таких встреч школа устраивала танцы. Столь взрослое мероприятие считалось шестиклассникам не по возрасту. Но разве нам запретишь? Чтобы освободить место, в самом большом по площади классе парты стаскивали в дальний угол и громоздили там в три яруса, друг на друга. Мы активно включались в общую работу и под конец, как бы в награду за свой труд, воробьиной стаей набивались в эту колышущуюся, готовую рухнуть в любой момент баррикаду, и никому уже было не под силу выкурить нас оттуда.
Школьные танцы зимой сорок ПЯТОГО — одно из самых захватывающих зрелищ в моей жизни. Вот учительница немецкого языка Елена Александровна Соколовская. высокая и стройная, как гренадер, в стародавнем чеховском пенсне на черном шнурке присаживается к разбитому, с западающими клавишами и фальшивыми звуками пианино и начинает отстукивать всегда один и тот же модный еще в годы ее молодости вальс — «Лесная сказка». Вся она олицетворение строгости: прямая посадка, темное платье с белым воротничком, энергичные, точные пальцы и особенно контролирующий взгляд классной дамы из дореволюционной гимназии, которую она когда-то окончила. Сил у Елены Александровны хватает минут на десять, и на смену ей приходит патефон. Марк Бернес пел «Темную ночь», Клавдия Шульженко — «Давай закурим», хор Ансамбля песни и пляски Красной Армии под управлением Александра Александрова исполнял самую популярную в ту зиму песню — "В лесу прифронтовом».
Если бы вы видели, как вдохновенно танцевали наши старшеклассницы! В подшитых валенках, стареньких, латанных-перелатанных платьицах, в кофточках с материнского плеча они были неотразимо прекрасны. И наши бравые гости с побрякивающими наградами старались быть достойными их улыбок.
Начинаясь традиционной «Лесной сказкой», танцы традиционно заканчивались «Случайным вальсом».
Ночь коротка.
Спят облака,
И лежит у меня на ладони
Незнакомая ваша рука...
— пел Леонид Утесов, и нам казалось, что это о нас.
...После тревог
Спит городок.
Я услышал мелодию вальса
И сюда заглянул на часок...
Что сомневаться, это действительно было о нас, нашей школе, нашем поселке, аэродроме, о наших старших товарищах, которым с рассветом улетать на задание...
И весть о нашей Победе первым нам принес аэродром. Хорошо помню начало мая сорок пятого. Наши войска встретились с союзниками на Эльбе. Уже взяты Кенигсберг. Штеттин, Берлин... Враг все еще пытается огрызаться. Где-то далеко в тылу нашей армии сопротивляются Курляндская группировка, блокированный гарнизон Бреслау, миллионная армия Шернера все еще держится в Чехословакии. Но это агония. Конец войны рядом. Четыре долгих года мы терпеливо ждали его а тут в самые последние дни силы будто иссякли. Всех била лихорадка: когда же придет самая главная новость войны? Целыми днями никто не выключал репродукторы. Ждали. Черные бумажные тарелки замолкали только ночью, когда радиотрансляционная сеть прерывала работу.
В ту ночь на девятое мая я проснулся от непонятного шума, который доносился с улицы. Выскочил наружу. Мимо наших домов, надрываясь клаксонами, носились взад-вперед аэродромовские грузовики и «виллисы». Сидевшие в них военные на ходу палили в небо из ракетниц, что-то кричали; но разобрать можно было только одно. Победа! Это было еще не утро, а лишь предрассветные сумерки. Но улицы уже запрудил народ.
«Всюду раздавались радостные возгласы и песни, чего раньше не было. Люди с веселыми лицами поздравляли друг друга с Победой. В восемь часов тридцать минут утра около клуба начался митинг. После митинга многие пошли в лес на маевку. Некоторые мои товарищи поехали в Москву, где проходил парад. Я же не поехал с ними, а катался на велосипеде весь день. К вечеру, когда зажглись огни, я пошел смотреть кинокартину "В шесть часов вечера после войны». Картина мне понравилась. В десять часов начался салют в Москве. Я его представлял так. Сначала небо осветило несколько десятков прожекторов. Потом грянули залпы орудий, и тысячи разноцветных ракет повисли в небе. Стоял мощный гул советских самолетов, которые, казалось, несли на своих могучих крыльях Победу...» Это цитата из моего собственного сочинения. Помню, как в самом конце учебного года наша классная руководительница, преподававшая русский язык и литературу, Софья Алексеевна Дьяконова, придя на урок, размашисто написала на доске:
«Девятое мая — незабываемый день в моей жизни».
— Пишите,— сказала она — В вашем распоряжении два часа.
В тот день после окончания войны минуло чуть больше недели. Получив задание, я добросовестно пытался вспомнить все незабываемые события того Великого Дня, но за два часа сумел вымучить лишь полторы тетрадных странички, исписанные умышленно крупным почерком. Приведенная выше цитата вместила их почти полностью.
Наверное, своими сочинениями мы очень огорчили нашу старую учительницу, потому что она не напомнила о них ни в тот радостный май, ни в начале будущего учебного года, ни позже, будто их никогда и не было совсем. Но, оказывается, она бережно хранила и перед смертью передала в школьный музей эти бесхитростные свидетельства очевидцев. Года три назад школа прислала мне ксерокопию моего опуса. Все-таки странная штука — память. Никогда не поймешь, по какому принципу она отбирает факты из проносящихся перед нею событий. Почему какая-то мелочь, пустяк порой врезается в нее прочно, словно вогнанный умелой рукой гвоздь, явления же во много крат весомее вообще не находят в ней места?
Зачем я написал о велосипеде? Конечно, он был самой ценной вещью нашей семьи. Отец ездил на нем на работу. На нем возили убранную по осени картошку, траву и сено кроликам, крапиву поросенку. Велосипед был нашим главным транспортным средством в то голодное и трудное время, поэтому его берегли. И если отец вдруг разрешил мне целый день гонять на велике — это значило, что все самое тяжелое теперь позади. И все-таки о нем можно было бы не писать.
Насчет парада чистая выдумка. Не было в тот день в Москве парада. И самолеты не гудели в небе над столицей. Что им там было делать во время салюта, к тому же разве услышишь их гул? Странно, что о самолетах написали все мои одноклассники. Думаю, это была наша подсознательная дань летчикам. Мы не допускали мысли, что такое великое торжество могло обойтись без их участия.
В тот вечер, как всегда во время салютов, мы забрались на крышу соседнего четырехэтажного дома, откуда лучше всего были видны свет прожекторов и всполохи в небе. Ждали условленный час. И тут кто-то сказал:
— А вот во время войны... — и осекся.
И сам говоривший, и мы, слушатели, были одинаково поражены, что война впервые помянута в прошедшем времени. Совсем недавно мы говорили «до войны». Теперь же можем сказать: «Это было во время войны», — что, по сути дела, означало наступление новой исторической эпохи — послевоенного времени, и мы, мальчишки, без труда заметили этот переход. Но почему я не вспомнил о нем в сочинении? Ведь девятое мая сорок пятого было потому и незабываемо, что являлось первым днем, когда долгая война начала отходить в прошлое.
Почему я забыл о слезах? Уж очень много их было в тот самый светлый день. От горя плакали те, чьи родные полегли на фронте, от радости — кто теперь был уверен в скором возвращении домой чудом уцелевших близких. Были еще и общие слезы — от счастья, что самое страшное пережито и впереди светлая, мирная жизнь.
В тот день наши летчики были главными героями поселка. Они олицетворяли собой всю нашу славную победоносную Красную Армию. Их обнимали, их целовали на улицах, их качали, тащили в гости на импровизированные скромные пирушки. Все это стоит перед глазами до сих пор, но как об этом рассказать, не знаю.
А потом был еще один праздник. О предстоящем параде Победы на Красной площади мы узнали заранее и решили, что лучше всего смотреть его будет со здания Исторического музея. Чтобы успеть занять облюбованные места, мы отправились в Москву с первой электричкой, но пробиться к Красной или хотя бы к Манежной площади нам не удалось. Радиорепортаж о параде мы слушали где-то в районе Маяковской. Огромные репродукторы с квадратными раструбами гремели на всю округу, их звук доставал и до дворовой арки, где мы прятались от дождя. С небольшими перерывами он сеял занудливо почти весь тот день. К вечеру некоторые из нас, промокшие и продрогшие, отправились домой, остальные пришли на Крымский мост, который был запружен ликующей толпой. На проезжей части уже стояло несколько автомашин с мощными прожекторными установками. Все говорили, что отсюда предстоящий салют будет виден лучше всего, и народ все прибывал и прибывал по Садовому кольцу, от Зубовской площади и со стороны Калужской. Стало жутко тесно. Мы забрались в кузов одной из автомашин, и солдаты-прожектористы объяснили нам устройство установки. Потом к нам протолкался офицер, крикнул: «Приготовиться!» — и заспешил дальше. Нас шугнули вниз. Внутри огромного, застекленного секторами барабана, что делало его похожим на перерезанный лимон, что-то натужно заскрипело, загорелось, и вдруг I мощный столб света ударил в низкие облака. Тут же вспыхнули и другие прожекторы — и на мосту, и на Садовом. Их лучи то беспорядочно метались по небу, то, как по команде, собирались в одной точке, над Кремлем, образовывая как бы огромный световой шатер. А потом раздался орудийный залп, и в небо хлынули тысячи ракет.
В тот вечер тучи над городом мчались в несколько слоев. И лучи прожекторов то упирались в их брюхо совсем рядом, то взмывали в черную высь. И ракеты в тот вечер летели не по привычным траекториям, а почти сразу после выстрелов скрывались в темноте и потом сыпались с неба вниз. От этого казалось, что в небе, как на земле, стоит та же праздничная толчея и неразбериха.
А дождь все моросил. Мы подставляли спины раскаленному прожектору, и от наших пиджачков и рубах начинал валить пар. Мы поворачивались к барабану грудью, и по телу разливалось приятное тепло. В тот день Москва салютовала тридцатью залпами из тысячи орудий. Мы ушли с Крымского моста, лишь когда смолк последний пушечный раскат.
К метро «Парк культуры» было не пробиться. По набережной добрались сначала до станции «Дворец Советов», потом до «Библиотеки имени Ленина», «Охотного ряда», но всюду было так много народу, что на вокзал пришлось идти пешком.
Мы уехали последней электричкой и были дома, когда начало светать. Оказывается, тут тоже весь день шел дождь. Мы шлепали по темному лесу, не разбирая луж, а потревоженные деревья окатывали нас накопленной за день водой. Около кладбища летчиков мы остановились. Как всегда, здесь было тихо. Но деревянные пропеллеры все равно почему-то раскачивались. На всех могилах лежали прибитые дождем букеты полевых цветов — память живых павшим.

По-настоящему окончание войны мы почувствовали осенью, когда школа вернулась в свое прежнее здание. Не помню, был ли расформирован госпиталь или его перевели куда-то еще, но школу он освободил. Летом наши шефы — завод и фабрика — расстарались, наспех провели косметический ремонт, и новый учебный год мы начали здесь.
Дух прежних хозяев еще витал в этих стенах. В столярной мастерской, временно отданной под склад, громоздились выкрашенные в белый медицинский цвет железные койки, деревянные кушетки, непонятного назначения сломанное оборудование, на чердаке валялись груды окровавленных бинтов и куски снятого гипса, в классах, некогда приспособленных под операционные и перевязочные, еще с полгода устойчиво держался аромат лекарств. Но все это было мелочью по сравнению с главным: на оконных стеклах не было бумажных крестов, больше не нужно было заботиться о светомаскировке, прислушиваться к сигналам воздушной тревоги.
Вскоре в школу начали возвращаться после демобилизации учителя-мужчины. Пройдет несколько лет, прежде чем они справят себе новые гражданские костюмы, так что мы долго видели их такими, какими они были на фронте, — в галифе, сапогах, кителях и гимнастерках, в форменных фуражках с белыми подворотничка ми, разве что только без погон и оружия. Странно, но ни мы, ни они никогда не заводили разговор о фронте, о войне. Наверное, всем нам хотелось отрешиться от того страшного времени.
Наш историк Матвеи Иванович Эдемский вернулся майором танковых войск. Помню, как он строго требовал запоминать даты всяких там исторических сражений под Ватерлоо, Аустерлицем, Корфу, Гастингсом, Пуатье и бог весть еще где. А вот о том, что сам воевал на Курской дуге, был на Сандомирском плацдарме, брал Берлин, освобождал Прагу, что имеет боевые награды, нам ни слова. Я узнал об этом только через тридцать лет, когда случайно в редакционной почте выудил его очерк о форсировании Днепра в октябре 1943-го под Киевом. Оказывается, он был тогда редактором дивизионной газеты. Звоню в школу, чтоб расспросить Матвея Ивановича о некоторых деталях, необходимых очерку. Слышу:
— Товарищ Эдемский недавно умер...
Почему они раньше молчали о себе, почему не воспитывали на своих примерах?
Вообще некоторые вещи начинаешь понимать и ценить только задним числом. Взять тот же аэродром. Не скажу, что поселку он стал совсем чужим, просто вместо прежних общих интересов у каждого появились свои новые, личные. Разумеется, успехи летчиков нам и теперь были небезразличны. Мы ими гордились. Но все-таки они стали уже не нашими делами, а делами хороших и добрых соседей.
На всеобщее обозрение их мастерство впервые было представлено 3 августа 1947 года в Тушине, на традиционном празднике авиации. Праздник открыли обычные винтомоторные машины. Спортивные самолеты, строго выдерживая строй, образовывали в небе различные слова. Транспортные сбрасывали парашютистов. Истребители демонстрировали виртуозный воздушный бой, а могучие бомбардировщики — собственную мощь. Завершал воздушный парад пролет реактивных самолетов. Они ничего не демонстрировали — просто пронеслись над головами с бешеной для тех времен скоростью, чем всех поразили и покорили. Сколько лет прошло, а я, будто вчера это было, до сих пор вижу на горизонте темные точки, которые беззвучно растут на глазах и тут же с ревом проносятся над головой, чтобы в следующее мгновение скрыться за высокой насыпью канала.
Я был тогда на поле Тушинского аэродрома вместе со своими дружками и должен признаться, что среди потрясенных зрителей мы чувствовали себя именинниками. Наверное, покажется странным, но при всей нашей любви к аэродрому никто из моих одноклассников и даже из тех, кто окончил школу на год-два раньше нас или шел следом, никто не выбрал профессии летчика. Чем это объяснить? Ведь среди моих однокашников есть и подводник, и танкист, а сверстники становились и ракетчиками, и связистами, и артиллеристами, но вот военного летчика среди нас нет. А может быть, наоборот, все это очень логично? Из-за аэродрома авиация и так уже стала какой-то частью нашей жизни, и нам этого вполне хватало, чтобы утолить естественную мальчишескую тягу в небо? Не знаю. Единственно, в чем уверен: аэродром моего детства стал родным на всю жизнь. Он посеял что-то такое, что не поддается ни годам, ни новым привязанностям. Я до сих пор неравнодушен к самолетам и по старой привычке, услышав гул. ищу в небе летящую точку и провожаю ее взглядом до самого горизонта.
Так случилось, что много лет я почти не бывал в нашем поселке, приезжал накоротке на традиционные встречи выпускников, да и то через раз. Он очень разросся за это время, изменился. Новые улицы современных домов, выросших на месте бывших пустырей и огородов, придавали ему усредненно городской вид. Но глаз почему-то, напротив, искал приметы старого, будто надеялся освежить воспоминания детства. Наша школа теперь уже не самое высокое здание поселка. На ее фасаде памятная доска в честь той самой мотоштурмовой инженерно-саперной бригады, чей штаб накоротке пребывал здесь летом и осенью сорок четвертого. Юные следопыты школы нашли более 170 ветеранов-саперов и однажды собрали их в школе на открытие мемориальной доски. Из документов, фотографий, альбомов, собранных и оформленных школьниками, я через сорок лет узнал историю той прославленной части. Она воевала у Сталинграда, в донских степях, под Ростовом, в Донбассе, Таврии, штурмовала Перекоп, освобождала Евпаторию, Севастополь. К нам она прибыла для пополнения после Крыма, а вернувшись на фронт, прошла в составе Первого Украинского фронта через Сендзишув, Тарнобжеч, Ченстохов, Штейнау, Любен, Котбус до самой Праги и Колина, окончив войну на день позже Дня Победы, 10 мая 1945 года. На ее знамени три боевых ордена.
Ай да саперы!
За период с сентября 1942 года по 10 мая 1945-го их бригада установила 278 120 мин, а разминировала 203 360, она взорвала 31 мост, а восстановила 113. Ее боевой путь — семь тысяч километров!
Следопыты все разузнали, расспросили, нанесли на карту. Для них все это уже история. И те бывшие ученики и учителя нашей школы, что не вернулись с войны, — участники и творцы этой истории. Я смотрю на их фотографии, переснятые и увеличенные с довоенных снимков. Большинство из них мне незнакомо. Но кое-кого я все-таки узнаю. Вот учитель А. А. Бизяев. Характерный разлет бровей, чуть с прищуром глаза — как похож он на Юрку Бизяева, моего одноклассника! Он ждал отца, несмотря на похоронку, убедив и мать, и младших сестру с братишкой, что на фронте всякое бывает, и похоронка — еще не доказательство. Он продолжал ждать отца и после войны...
Иван Назин... Летчик-бомбардировщик. Герой Советского Союза... Мы жили в одном доме с его родителями и младшей сестрой Шурой. Я помню, как девятого мая сорок пятого года, в тот самый радостный день, плакала его мать, а Шура все пыталась ее успокоить и тоже плакала, вспоминая брата. Теперь наша школа носит имя Ивана Назина.
Разные чувства рождает возвращение в прошлое. Память, словно подчиняясь какой-то цепной реакции, выдает на-гора из своих недр нечто, казалось бы, давно забытое. Вот и тогда в школьном музее я вдруг ощутил, что поселок потерял какую-то характерную деталь. Я никак не мог вспомнить, чего ему не хватает. И вдруг понял: голоса аэродрома, постоянного самолетного гула, висевшего над головой.
Как все-таки бежит время!
Нетронутыми зарослями полевых цветов выхожу к взлетному полю и не верю 'лазам: из края в край на бывшем аэродроме плотной стеной стоит овес. Здесь Давно уже не взлетают и не садятся самолеты.
Чуть приметной тропой иду вдоль опушки леса в сторону автомагистрали. Какие-то бугры под розовым одеялом цветущего иван-чая. Бывшая свалка самолетов? Пойди сейчас разберись — все так изменилось. Вот и шеренги елок у забора так подались вверх, что их просто не узнать.
From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

If you are unable to use this captcha for any reason, please contact us by email at support@dreamwidth.org


 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

wdkeeper: (Default)
wdkeeper

August 2014

S M T W T F S
     1 2
3456789
10111213141516
17181920 2122 23
24252627282930
31      

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 17th, 2017 03:15 pm
Powered by Dreamwidth Studios