![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Статья о конфликте Азербайджана и Армении перед самым развалом Союза. Конфликт в Нагорном Карабахе. Мне было очень интересно почитать заметки спецкоров о том, что там делалось, ведь в новостях как всегда говорили мало, и только официальные версии. Еще о конфликте можно почитать здесь: http://ru.wikipedia.org/wiki/Карабахский_конфликт
Меня впечатлил описанный провокационный метод разжигания вражды, когда хорошо вооруженные люди, специалисты военного дела, на БТРе едут по селам и косят мирных жителей прицельным огнем. Причем Советская Армия туда еле добирается, противостоят им еле-еле только пара милиционеров, и причем у враждующих сторон как я понимаю, негде взяться ни лишнему БТРу, ни обученным экспертам военного дела. Это мне напомнило некоторые описания очевидцев современных революций в Египте и Ливии. Схожий сценарий: появляются на транспорте хорошо вооруженные ребята, стреляют мирных жителей и исчезают. Естественно после этого народ в бешенстве. Судя по этой статье, вполне возможно что СССР разваливать тоже помогали...
Сергей Ромейков
Фото Альберта Лехуса, и Валерия Щеколдина
Специальные корреспонденты "Смены"
Груз 200
На языке военных "Груз 200" - это цинковый гроб с телом погибшего...
Стремителен и короток разбег самолета; курс — на Баку.
На борту ИЛ-76МД — десяток журналистов, офицеры политуправления внутренних войск МВД СССР. Но самолет грузовой, и, значит, мы не более чем довесок к основному грузу. Везем хлеб и пластиковые щиты. «Для защиты от демократии»,— сказал кто-то.
...Военный аэродром в Баку встречает сгущающимися сумерками. Мы выпрыгнули на бетонку взлетно-посадочной полосы — размять ноги, перекурить. Никто нас не ждал. Рядом — такой же, как и наш, ИЛ-76 с откинутым хвостовым трапом. К нему вереницей съезжаются автобусы, крытые и открытые грузовики, десятки перегруженных, на просевших рессорах, легковушек с беженцами. Главным образом семьи офицеров. Женщины, старики, дети. На подножках машин — автоматчики в бронежилетах и касках.
Первые интервью. Без имен и фамилий, ведь мужья остаются здесь...
— Нас обстреляли несколько раз. — Молодая женщина в выбивающемся из-под пальто халате прижимает к себе грудного ребенка. — Приходилось ложиться на пол в автобусе, вповалку...
— Куда, к кому вы летите сейчас?
— Не знаем, никто не знает... Нам все равно, лишь бы отсюда.
Проходящий мимо капитан, не целясь в диктофон, произносит несколько раз подряд:
— Нам бы только семьи от править, только отправить бы семьи в Россию, а потом...
Никто и не думал нас разгружать. Один из пилотов:
— Я здесь трое суток прокукарекал с 37 тоннами продуктов на борту... А тут — щиты... — Он сплюнул и отошел в сторону злой.
Щиты — несколько сотен — разгружали прилетевшие: подполковники и полковники, спецкоры и фоторепортеры. Управились, однако, уже в глубокой темноте. Кто-то обратил внимание на горизонтально повисшую луну. Заканчивался день 25 января 1990 года.
Миклаш Иштванович сидел под портретом Николая Ивановича Рыжкова и курил. Горела свеча.
Электричество было во всем городе, по всей Гяндже (бывший Кировабад). А в здании, где разместилась специальная моторизированная часть милиции, света не было. Не было также воды и тепла.
В Гяндже подполковник Миклаш Иштванович Дубравка, мадьяр по национальности, с марта 1989-го, до этого — год в Степане, как называют здесь военные столицу НКАО. Опыт общения с местным населением, как говорится, имеется.
— Завтра БТР на площадь выведу, башней по сторонам покручу — свет будет...— говорит мягко, с навсегда оставшимся западноукраинским акцентом.
О нем рассказывают: в разгар степанакертских волнений, когда буквально все население столицы НКАО высыпало на главную площадь города и круглосуточно митинговало, вздумал Миклаш... подстричься. Через толпу, в форме подполковника милиции, твердо прошагал к центральной гостинице «Карабах» — там парикмахерская. На крыльце непробиваемым кольцом люди. Миклаш, могучий, пышноусый красавец, вы бросил вверх сжатый кулак правой руки: «Миацум!» («Единство!») Толпа ахнула, да что толпа — автоматчики отшатнулись от неожиданной «выходки» подполковника-полиглота. Вошел в здание, подстригся, со словами «Сдачи не надо!» отдал 5 рублей и был таков. На следующий день его нашли, торжественно вручили 10 рублей и пригласили приходить еще... Вот такой он, Миклаш Дубравка.
А сейчас молчит, курит.
Рассказывает старшина Александр Семенов:
— В 6 часов утра 14 января капитан Осетров поднял людей по тревоге. Поступил сигнал, что село Азад обстреливается со стороны Аджикенда. Сообщалось о якобы имеющихся уже жертвах... С ефрейтором Морозом, рядовыми Федотовым и Прижимкиным Осетров выехал на место. Выехали на «Жигулях», за рулем армянин, местный. Следом должна была выйти еще одна машина, но она задержалась. А уазик армяне не отпускали — боялись, что все военные уедут и они останутся без защиты...
В 7.15 Семенову позвонил рядовой Лаврищев: на село идет БТР, ведет прицельный огонь по домам, сзади — вооруженные люди... Лаврищев справился о возможности применения оружия. И получил ответ: в случае крайней необходимости... БТР ведет огонь по мирному селу — случай, кажется, из ряда вон выходящий! Через некоторое время Лаврищев снова вышел на связь: БТРом раздавлены «Жигули» капитана Осетрова...
— Захватив боеприпасы, я с двумя солдатами выехал в Азад. Там, где были раздавлены «Жигули»,— три больших, свежих еще пятна крови. Стреляные автоматные и винтовочные гильзы. Покореженная легковушка неподалеку, но подойти к ней сперва не удавалось — стреляли снайперы...
— Азербайджанские? — прерываю рассказ Саши.
— Да. В маскхалатах белых. Они по вертолету стреляли тоже, со стороны Аджикенда, ранили лейтенанта Павлова...
Мы видели на военном аэродроме этот обстрелянный вертолет с залитым кровью правым креслом. Знающие люди подсказали: стреляли не профаны, а те, кто соображает, на сколько корпусов вперед надо посылать пули...
— Стреляные гильзы, — продолжает едва различимый в свете свечи старшина Семенов, — мы потом нашли и в «Жигулях», нашей серии гильзы. Видно было, что капитан Осетров стрелял и из машины. Со стороны водителя кабина прошита пулями, но в салоне крови не было...
Это случилось ровно за 2 недели до дня рождения Осетрова. Ему, отцу двоих детей, шел 31-й год.
В середине февраля, когда я пишу эти строки, о судьбе Сергея Осетрова, Александра Мороза, Алексея Прижимкина и Вячеслава Федотова по-прежнему ничего не известно.
В центральных газетах публикуются немногословные тассовки: изъято столько-то единиц гладкоствольного и нарезного оружия... продолжается добровольная сдача оружия...
Ранним утром выдвигаемся с колонной в райцентр Ханлар. Несколько десятков БТРов. КамАЗы и «Уралы» с автоматчиками, машины сопровождения... Мы в медицинской машине замыкаем колонну.
От Гянджи до Ханлара езды не более получаса.
Делаем этот конец за два с лишним часа: новенькие, необкатанные бронемашины то и дело глохнут, колонна замирает, ждет отставших.
Въехали в Ханлар. Подполковник Александр Лещенко:
— Надо же так случиться...
Я родился в Гяндже. И вот через 30 лет вернулся в эти края. — Немногословен, но видно, что накипело у него, хочется поговорить с посторонним. — Блокаду мы вы держали достойно. Без паники. Люди держались бодро. Оружие все в сохранности...
— Мы — солдаты. Наша доля такая, такое ремесло. — Подполковник Николай Андриянец живет в Ханларе уже 11 лет — Но вот семьи, дети... Эвакуировать министр запретил. Отправлять только гражданской авиацией. А это значит — не отправлять. Детей жалко. Раньше по 1,5-2 месяца не учились из-за виноградников, а теперь вот — события...
И час, и другой, и третий томимся в ожидании. На улице прохладно, не май месяц. Сухой паек жуем в машине.
Солдаты, как им и положено, то строятся, то расходятся — курят, потом снова строятся...
От офицеров удалось узнать: в близлежащих селах знают о выдвижении в район Ханлара спецподразделения и потому приступили к добровольной сдаче оружия. На первый — неопытный — взгляд это хорошо. Офицеры считают иначе:
— Взялись проводить операцию по изъятию — надо проводить. А так... они сдадут три охот ничьих ружья, а сколько оставят — не докопаешься. Добровольная сдача!..
«Тбилисский синдром» — это здесь довелось слышать от многих военных. В различных контекстах: «Поставить бы Собчака по среди толпы «гуляющих» со щи том и резиновой палкой — посмотрели бы мы, что он запоет...» Крайнее, довольно категоричное, но достаточно ясное мнение. Есть и другие: «Не назвав конкретных виновников тбилисской трагедии, под удар поставили всех военных. А им ходить оплеванными тоже не очень приятно...»
Вячеслав Сироткин, заместитель начальника отдела Главного управления внутренних войск МВД СССР, подполковник:
— То, что в Закавказье были оба министра — Язов и Бакатин,— внесло, мягко выражаясь, некоторую сумятицу. Генералы начали тащить одеяло каждый на себя. Вот пример: мы пошли на задачу, и с меня, офицера ВВ, в частях СА требовали продуктовый аттестат, чтобы кормить моих людей... Не одно ли мы дело призваны здесь делать?
Бюрократизм, канцелярщина, страшны сами по себе и в мирное время, а здесь, в чрезвычайной, а порой и в боевой обстановке — чувствуешь свое бессилие перед бумажками... — Он напряг скулы, безнадежно махнул рукой...
Эти слова я вспоминал не одиножды.
В Шаумяновске сопровождавший нас офицер показал издалека на человека, что возился у себя на подворье, — бородатый, в камуфлированной военной форме.
— Это боевик.
— Так почему вы на него так спокойно смотрите, если уверены?
— Не имеем права...
— А чрезвычайное положение? В ответ то же:
— Не имеем права...
Трудно, чертовски трудно (да и возможно ли вообще?!) во всем этом разобраться.
Воевать по всем правилам войны... Но для этого надо четко знать, кто твой враг. Но ведь в лицо тебе никто не скажет: я враг твой. В лицо солдатам и офицерам: «Спасибо, не уходите, худо нам без вас, боязно...»
На 30 января 1990 гола в Степанакерте не работало 95 процентов промышленных предприятий. На железнодорожном вокзале оставались неразгруженными 123 вагона с различными товарами для Нагорного Карабаха. (Из оперативной сводки.)
Наш приезд в Степанакерт совпал с двумя взаимосвязанными событиями: из Баку прибыл тов. Поляничко, 2-й секретарь ЦК Ком партии Азербайджана. В ответ на этот визит Степанакерт (в который раз!) забастовал. Работали только лишь хлебозавод, молочный и мясокомбинаты.
— Неужели вы не понимаете, что забастовки в первую очередь бьют по местным жителям? — Этот вопрос я задавал здесь многим.
— Понимаем, мы все это понимаем... Но политическое решение нашей проблемы выше чего бы то ни было,— таков был суммарный ответ.
С тремя полковниками, представителями военной цензуры, иду в областной радиокомитет. Нас любезно встречает едва оправившийся после инфаркта главный редактор главной редакции радио вещания Юрий Апресян.
Цензура. Что сегодня пойдет в эфир? (Суточное вещание местного радио — 2,5 часа.— С. Р.)
Апресян. Возможно, концерт. Я еще не видел материала.
Цензура. У нас есть для вас готовый материал. Выступление товарища Поляничко...
Апресян. Мы все уйдем из комитета и передавайте, что хотите. Нас и так уже готовы убить за то, что мы не бастуем вместе со всеми...
Это выступление степанакертцы слушали записанным на пленку, через громкоговоритель, установленный на БТРе.
...Рядом с комендатурой не по военному времени шикарный бар. Совсем недавно здесь был кооператив «Масис». Сегодня — благотворительная столовая.
Вчерашний директор кооперативного бара, а сегодня член правления степанакертского отделения благотворительного общества «Амарас» Рафаэль Ованесян:
— Люди должны что-то есть, и мы будем кормить их...
Отовсюду, из тех районов Армении, с которыми налажено сообщение, получает степанакертский «Амарас» поддержку — мясо, муку, хлеб... Кормят бесплатно беженцев. Большинство женщин, работающих в столовой, сами беженки — из Баку, Дербента, Сумгаита... В день нашего знакомства члены общества отвезли в военный госпиталь сигареты, печенье, конфеты, теплое белье — для русских солдат.
...Ночью мы все проснулись, вся наша палатка: в горах стреляли.
«Дальше не поеду», — сказал армянин, водитель ПАЗика, когда мы выехали на окраину села Кара-чинар. Впереди лежало азербайджанское село... Упрашивать, уламывать или совестить — не тот случай. Идем пешком.
Минуем КПП с расставленными в шахматном порядке глыбами — чтоб не проскочила машина...
Тихо. Высокогорье. Кажется, уже настоящая весна. Помаленьку оживает трава, расправляются, готовятся к жаркому летнему солнцу кусты магнолии.
Мы сходили «за границу» и вернулись назад. Там, за кордоном, поговорили с азербайджанскими парнями — вчерашними солдатами...
Напротив КПП, прямо на границе, — промтоварный магазин «Дружба». Амбарный замок уже взяла ржавчина...
Карпен Авакян, председатель колхоза имени Куйбышева:
— 9 января позвонили из райкома партии — сообщили, что в соседнем селе похороны, надо ехать. По дороге нас остановили вооруженные люди — они страшно кричали, бранились. Они обыскали нас, взяли все, даже мой хороший бинокль... Потом в наши машины сели их водители. Нас отвезли в медпункт. Били. Через 12 дней нас обменяли...
Вспоминаю, как поздно ночью возвращался из Шуши. В УАЗик, кроме меня и командира, Николая Николаева, сели 4 автоматчика. Я спросил, почему усиленная охрана. И Николаев рассказал, что некоторое время назад в Степане были взяты в заложники 4 шушанских милиционера. Он предупредил: с нами поедет начальник шушанского РОВД, на переговоры с армянами. Попросил, чтоб я не говорил, что журналист: «Пристанет, не отвяжешься потом...»
Так, молча, и ехали по горному серпантину. Водитель вел машину осторожно — горы. Узкая лента проезжей части то там, то здесь оказывалась засыпанной.
А наш попутчик многословен: то заговаривал с солдатами, то шептал что-то на ухо Николаеву, то угощал меня сигаретами. Видно было, что взволнован...
Есть в Шаумяновском районе село. Русские Борисы. И живут в нем русские люди. Живут, вернее, жили, как все, — с праздниками и печалями, с трудами от зари до зари. Эта размеренная деревенская жизнь кончилась для них тогда, когда не на шутку заспорили между собой два народа.
Меж двух огней оказались молокане. С печалями своими, с работой, с верой своей... Терзают их с обеих сторон: вы с кем? За кого вы? Что отвечать русскому крестьянину, что?
Когда мы уезжали, молокане спросили:
— А правда, есть в России брошенные деревни? Мы бы всем се лом и переехали...
У них уже письмо к правительству написано, подписи собраны...
...Это поколение чаек не знало войны. Никогда прежде они не слышали выстрелов. Шум, рабочий шум бакинского порта — да, это знакомо, а выстрелы... Потому и взметнулись они, и закричали, забили крылами в ночь на 20 января. И закружили над Домом правительства...
Не здесь ли, не в этом ли самом сквере, всего три года назад мы пили ночь напролет душистый чай? Теперь здесь нет чайханщика. Теперь площадь усыпана алыми гвоздиками — знак скорби по погибшим бакинцам.
...Яшар Наджафов срочную служил в Афганистане. Исполнял, как это принято называть, интернациональный долг. От пуль душманских не бегал. Одну на себя принял, в правую ногу ранен. Обошлось тогда, выходили... А вот дома, в родном Баку, не уберегся: в ту же ногу получил пулю Яшар от своих, от «братков» и «земель». Ногу пришлось ампутировать... Выписываю из истории болезни диагноз: огнестрельный перелом правой голени с повреждением нервов...
Руфат Гасанов, 23 года, студент:
— Где-то около 12 часов ночи начались выстрелы... Вышел на улицу, услышал: танки прорываются в город. Мы думали, что сумеем их остановить. С расстояния 100-150 метров они открыли огонь.
— Огонь был прицельным?
— Стреляли трассирующими. Я лег, голову прикрыл руками. Получил два ранения — в бедренную кость и в руку... Было очень больно, но я не кричал. Потому что видел: туда, откуда раздается крик, тут же летят пули...
Нагорный парк. Здесь похоронили 76 человек из погибших в ту страшную ночь. Голос муллы не может заглушить плача. Никогда больше не пойдет в школу 12-летняя Лариса Мамадова. Ее ранец и школьное платье лежат на могиле...
Аяз Аллахвердиев, член правления народной обороны АНФ:
— Нам приносят охотничье оружие те члены Народного фронта, кто имеет право на его хранение. Когда мы почувствуем, что необходимости в оружии нет, мы вернем ружья людям. Сейчас мы держим их на случай попытки военных истребить Народный фронт. Если понадобится, переправим оружие в пограничные с армянами места.
— Вы уже делали это?
— Да, мы помогали. Иначе армяне были бы уже в Баку.
— Вы думаете, они стремятся сюда?
— Я больше чем уверен, что при малейшей возможности они захватят и Москву.
— Вы член партии?
— Нет. Вышел.
В ожидании погоды застряли в Гяндже. Не только мы, многие. Люди готовы лететь куда угодно, лишь бы на Большую землю, лишь бы отсюда. Наконец появился борт — то ли на Воронеж, то ли на Ростов. Но воспользоваться этим самолетом никто не смог. Почти никто. Командир разводил руками: «Я бы рад, ребята, но не могу: «Груз-200».
Мы все-таки улетели в Баку. В МИ-8 нас набралось человек 15. Делаем посадку в одном из горных селений — там ждут, встречают груз.
«Груз-200».
Меня впечатлил описанный провокационный метод разжигания вражды, когда хорошо вооруженные люди, специалисты военного дела, на БТРе едут по селам и косят мирных жителей прицельным огнем. Причем Советская Армия туда еле добирается, противостоят им еле-еле только пара милиционеров, и причем у враждующих сторон как я понимаю, негде взяться ни лишнему БТРу, ни обученным экспертам военного дела. Это мне напомнило некоторые описания очевидцев современных революций в Египте и Ливии. Схожий сценарий: появляются на транспорте хорошо вооруженные ребята, стреляют мирных жителей и исчезают. Естественно после этого народ в бешенстве. Судя по этой статье, вполне возможно что СССР разваливать тоже помогали...
Сергей Ромейков
Фото Альберта Лехуса, и Валерия Щеколдина
Специальные корреспонденты "Смены"
Груз 200
На языке военных "Груз 200" - это цинковый гроб с телом погибшего...
Стремителен и короток разбег самолета; курс — на Баку.
На борту ИЛ-76МД — десяток журналистов, офицеры политуправления внутренних войск МВД СССР. Но самолет грузовой, и, значит, мы не более чем довесок к основному грузу. Везем хлеб и пластиковые щиты. «Для защиты от демократии»,— сказал кто-то.
...Военный аэродром в Баку встречает сгущающимися сумерками. Мы выпрыгнули на бетонку взлетно-посадочной полосы — размять ноги, перекурить. Никто нас не ждал. Рядом — такой же, как и наш, ИЛ-76 с откинутым хвостовым трапом. К нему вереницей съезжаются автобусы, крытые и открытые грузовики, десятки перегруженных, на просевших рессорах, легковушек с беженцами. Главным образом семьи офицеров. Женщины, старики, дети. На подножках машин — автоматчики в бронежилетах и касках.
Первые интервью. Без имен и фамилий, ведь мужья остаются здесь...
— Нас обстреляли несколько раз. — Молодая женщина в выбивающемся из-под пальто халате прижимает к себе грудного ребенка. — Приходилось ложиться на пол в автобусе, вповалку...
— Куда, к кому вы летите сейчас?
— Не знаем, никто не знает... Нам все равно, лишь бы отсюда.
Проходящий мимо капитан, не целясь в диктофон, произносит несколько раз подряд:
— Нам бы только семьи от править, только отправить бы семьи в Россию, а потом...
Никто и не думал нас разгружать. Один из пилотов:
— Я здесь трое суток прокукарекал с 37 тоннами продуктов на борту... А тут — щиты... — Он сплюнул и отошел в сторону злой.
Щиты — несколько сотен — разгружали прилетевшие: подполковники и полковники, спецкоры и фоторепортеры. Управились, однако, уже в глубокой темноте. Кто-то обратил внимание на горизонтально повисшую луну. Заканчивался день 25 января 1990 года.
Миклаш Иштванович сидел под портретом Николая Ивановича Рыжкова и курил. Горела свеча.
Электричество было во всем городе, по всей Гяндже (бывший Кировабад). А в здании, где разместилась специальная моторизированная часть милиции, света не было. Не было также воды и тепла.
В Гяндже подполковник Миклаш Иштванович Дубравка, мадьяр по национальности, с марта 1989-го, до этого — год в Степане, как называют здесь военные столицу НКАО. Опыт общения с местным населением, как говорится, имеется.
— Завтра БТР на площадь выведу, башней по сторонам покручу — свет будет...— говорит мягко, с навсегда оставшимся западноукраинским акцентом.
О нем рассказывают: в разгар степанакертских волнений, когда буквально все население столицы НКАО высыпало на главную площадь города и круглосуточно митинговало, вздумал Миклаш... подстричься. Через толпу, в форме подполковника милиции, твердо прошагал к центральной гостинице «Карабах» — там парикмахерская. На крыльце непробиваемым кольцом люди. Миклаш, могучий, пышноусый красавец, вы бросил вверх сжатый кулак правой руки: «Миацум!» («Единство!») Толпа ахнула, да что толпа — автоматчики отшатнулись от неожиданной «выходки» подполковника-полиглота. Вошел в здание, подстригся, со словами «Сдачи не надо!» отдал 5 рублей и был таков. На следующий день его нашли, торжественно вручили 10 рублей и пригласили приходить еще... Вот такой он, Миклаш Дубравка.
А сейчас молчит, курит.
Рассказывает старшина Александр Семенов:
— В 6 часов утра 14 января капитан Осетров поднял людей по тревоге. Поступил сигнал, что село Азад обстреливается со стороны Аджикенда. Сообщалось о якобы имеющихся уже жертвах... С ефрейтором Морозом, рядовыми Федотовым и Прижимкиным Осетров выехал на место. Выехали на «Жигулях», за рулем армянин, местный. Следом должна была выйти еще одна машина, но она задержалась. А уазик армяне не отпускали — боялись, что все военные уедут и они останутся без защиты...
В 7.15 Семенову позвонил рядовой Лаврищев: на село идет БТР, ведет прицельный огонь по домам, сзади — вооруженные люди... Лаврищев справился о возможности применения оружия. И получил ответ: в случае крайней необходимости... БТР ведет огонь по мирному селу — случай, кажется, из ряда вон выходящий! Через некоторое время Лаврищев снова вышел на связь: БТРом раздавлены «Жигули» капитана Осетрова...
— Захватив боеприпасы, я с двумя солдатами выехал в Азад. Там, где были раздавлены «Жигули»,— три больших, свежих еще пятна крови. Стреляные автоматные и винтовочные гильзы. Покореженная легковушка неподалеку, но подойти к ней сперва не удавалось — стреляли снайперы...
— Азербайджанские? — прерываю рассказ Саши.
— Да. В маскхалатах белых. Они по вертолету стреляли тоже, со стороны Аджикенда, ранили лейтенанта Павлова...
Мы видели на военном аэродроме этот обстрелянный вертолет с залитым кровью правым креслом. Знающие люди подсказали: стреляли не профаны, а те, кто соображает, на сколько корпусов вперед надо посылать пули...
— Стреляные гильзы, — продолжает едва различимый в свете свечи старшина Семенов, — мы потом нашли и в «Жигулях», нашей серии гильзы. Видно было, что капитан Осетров стрелял и из машины. Со стороны водителя кабина прошита пулями, но в салоне крови не было...
Это случилось ровно за 2 недели до дня рождения Осетрова. Ему, отцу двоих детей, шел 31-й год.
В середине февраля, когда я пишу эти строки, о судьбе Сергея Осетрова, Александра Мороза, Алексея Прижимкина и Вячеслава Федотова по-прежнему ничего не известно.
В центральных газетах публикуются немногословные тассовки: изъято столько-то единиц гладкоствольного и нарезного оружия... продолжается добровольная сдача оружия...
Ранним утром выдвигаемся с колонной в райцентр Ханлар. Несколько десятков БТРов. КамАЗы и «Уралы» с автоматчиками, машины сопровождения... Мы в медицинской машине замыкаем колонну.
От Гянджи до Ханлара езды не более получаса.
Делаем этот конец за два с лишним часа: новенькие, необкатанные бронемашины то и дело глохнут, колонна замирает, ждет отставших.
Въехали в Ханлар. Подполковник Александр Лещенко:
— Надо же так случиться...
Я родился в Гяндже. И вот через 30 лет вернулся в эти края. — Немногословен, но видно, что накипело у него, хочется поговорить с посторонним. — Блокаду мы вы держали достойно. Без паники. Люди держались бодро. Оружие все в сохранности...
— Мы — солдаты. Наша доля такая, такое ремесло. — Подполковник Николай Андриянец живет в Ханларе уже 11 лет — Но вот семьи, дети... Эвакуировать министр запретил. Отправлять только гражданской авиацией. А это значит — не отправлять. Детей жалко. Раньше по 1,5-2 месяца не учились из-за виноградников, а теперь вот — события...
И час, и другой, и третий томимся в ожидании. На улице прохладно, не май месяц. Сухой паек жуем в машине.
Солдаты, как им и положено, то строятся, то расходятся — курят, потом снова строятся...
От офицеров удалось узнать: в близлежащих селах знают о выдвижении в район Ханлара спецподразделения и потому приступили к добровольной сдаче оружия. На первый — неопытный — взгляд это хорошо. Офицеры считают иначе:
— Взялись проводить операцию по изъятию — надо проводить. А так... они сдадут три охот ничьих ружья, а сколько оставят — не докопаешься. Добровольная сдача!..
«Тбилисский синдром» — это здесь довелось слышать от многих военных. В различных контекстах: «Поставить бы Собчака по среди толпы «гуляющих» со щи том и резиновой палкой — посмотрели бы мы, что он запоет...» Крайнее, довольно категоричное, но достаточно ясное мнение. Есть и другие: «Не назвав конкретных виновников тбилисской трагедии, под удар поставили всех военных. А им ходить оплеванными тоже не очень приятно...»
Вячеслав Сироткин, заместитель начальника отдела Главного управления внутренних войск МВД СССР, подполковник:
— То, что в Закавказье были оба министра — Язов и Бакатин,— внесло, мягко выражаясь, некоторую сумятицу. Генералы начали тащить одеяло каждый на себя. Вот пример: мы пошли на задачу, и с меня, офицера ВВ, в частях СА требовали продуктовый аттестат, чтобы кормить моих людей... Не одно ли мы дело призваны здесь делать?
Бюрократизм, канцелярщина, страшны сами по себе и в мирное время, а здесь, в чрезвычайной, а порой и в боевой обстановке — чувствуешь свое бессилие перед бумажками... — Он напряг скулы, безнадежно махнул рукой...
Эти слова я вспоминал не одиножды.
В Шаумяновске сопровождавший нас офицер показал издалека на человека, что возился у себя на подворье, — бородатый, в камуфлированной военной форме.
— Это боевик.
— Так почему вы на него так спокойно смотрите, если уверены?
— Не имеем права...
— А чрезвычайное положение? В ответ то же:
— Не имеем права...
Трудно, чертовски трудно (да и возможно ли вообще?!) во всем этом разобраться.
Воевать по всем правилам войны... Но для этого надо четко знать, кто твой враг. Но ведь в лицо тебе никто не скажет: я враг твой. В лицо солдатам и офицерам: «Спасибо, не уходите, худо нам без вас, боязно...»
На 30 января 1990 гола в Степанакерте не работало 95 процентов промышленных предприятий. На железнодорожном вокзале оставались неразгруженными 123 вагона с различными товарами для Нагорного Карабаха. (Из оперативной сводки.)
Наш приезд в Степанакерт совпал с двумя взаимосвязанными событиями: из Баку прибыл тов. Поляничко, 2-й секретарь ЦК Ком партии Азербайджана. В ответ на этот визит Степанакерт (в который раз!) забастовал. Работали только лишь хлебозавод, молочный и мясокомбинаты.
— Неужели вы не понимаете, что забастовки в первую очередь бьют по местным жителям? — Этот вопрос я задавал здесь многим.
— Понимаем, мы все это понимаем... Но политическое решение нашей проблемы выше чего бы то ни было,— таков был суммарный ответ.
С тремя полковниками, представителями военной цензуры, иду в областной радиокомитет. Нас любезно встречает едва оправившийся после инфаркта главный редактор главной редакции радио вещания Юрий Апресян.
Цензура. Что сегодня пойдет в эфир? (Суточное вещание местного радио — 2,5 часа.— С. Р.)
Апресян. Возможно, концерт. Я еще не видел материала.
Цензура. У нас есть для вас готовый материал. Выступление товарища Поляничко...
Апресян. Мы все уйдем из комитета и передавайте, что хотите. Нас и так уже готовы убить за то, что мы не бастуем вместе со всеми...
Это выступление степанакертцы слушали записанным на пленку, через громкоговоритель, установленный на БТРе.
...Рядом с комендатурой не по военному времени шикарный бар. Совсем недавно здесь был кооператив «Масис». Сегодня — благотворительная столовая.
Вчерашний директор кооперативного бара, а сегодня член правления степанакертского отделения благотворительного общества «Амарас» Рафаэль Ованесян:
— Люди должны что-то есть, и мы будем кормить их...
Отовсюду, из тех районов Армении, с которыми налажено сообщение, получает степанакертский «Амарас» поддержку — мясо, муку, хлеб... Кормят бесплатно беженцев. Большинство женщин, работающих в столовой, сами беженки — из Баку, Дербента, Сумгаита... В день нашего знакомства члены общества отвезли в военный госпиталь сигареты, печенье, конфеты, теплое белье — для русских солдат.
...Ночью мы все проснулись, вся наша палатка: в горах стреляли.
«Дальше не поеду», — сказал армянин, водитель ПАЗика, когда мы выехали на окраину села Кара-чинар. Впереди лежало азербайджанское село... Упрашивать, уламывать или совестить — не тот случай. Идем пешком.
Минуем КПП с расставленными в шахматном порядке глыбами — чтоб не проскочила машина...
Тихо. Высокогорье. Кажется, уже настоящая весна. Помаленьку оживает трава, расправляются, готовятся к жаркому летнему солнцу кусты магнолии.
Мы сходили «за границу» и вернулись назад. Там, за кордоном, поговорили с азербайджанскими парнями — вчерашними солдатами...
Напротив КПП, прямо на границе, — промтоварный магазин «Дружба». Амбарный замок уже взяла ржавчина...
Карпен Авакян, председатель колхоза имени Куйбышева:
— 9 января позвонили из райкома партии — сообщили, что в соседнем селе похороны, надо ехать. По дороге нас остановили вооруженные люди — они страшно кричали, бранились. Они обыскали нас, взяли все, даже мой хороший бинокль... Потом в наши машины сели их водители. Нас отвезли в медпункт. Били. Через 12 дней нас обменяли...
Вспоминаю, как поздно ночью возвращался из Шуши. В УАЗик, кроме меня и командира, Николая Николаева, сели 4 автоматчика. Я спросил, почему усиленная охрана. И Николаев рассказал, что некоторое время назад в Степане были взяты в заложники 4 шушанских милиционера. Он предупредил: с нами поедет начальник шушанского РОВД, на переговоры с армянами. Попросил, чтоб я не говорил, что журналист: «Пристанет, не отвяжешься потом...»
Так, молча, и ехали по горному серпантину. Водитель вел машину осторожно — горы. Узкая лента проезжей части то там, то здесь оказывалась засыпанной.
А наш попутчик многословен: то заговаривал с солдатами, то шептал что-то на ухо Николаеву, то угощал меня сигаретами. Видно было, что взволнован...
Есть в Шаумяновском районе село. Русские Борисы. И живут в нем русские люди. Живут, вернее, жили, как все, — с праздниками и печалями, с трудами от зари до зари. Эта размеренная деревенская жизнь кончилась для них тогда, когда не на шутку заспорили между собой два народа.
Меж двух огней оказались молокане. С печалями своими, с работой, с верой своей... Терзают их с обеих сторон: вы с кем? За кого вы? Что отвечать русскому крестьянину, что?
Когда мы уезжали, молокане спросили:
— А правда, есть в России брошенные деревни? Мы бы всем се лом и переехали...
У них уже письмо к правительству написано, подписи собраны...
...Это поколение чаек не знало войны. Никогда прежде они не слышали выстрелов. Шум, рабочий шум бакинского порта — да, это знакомо, а выстрелы... Потому и взметнулись они, и закричали, забили крылами в ночь на 20 января. И закружили над Домом правительства...
Не здесь ли, не в этом ли самом сквере, всего три года назад мы пили ночь напролет душистый чай? Теперь здесь нет чайханщика. Теперь площадь усыпана алыми гвоздиками — знак скорби по погибшим бакинцам.
...Яшар Наджафов срочную служил в Афганистане. Исполнял, как это принято называть, интернациональный долг. От пуль душманских не бегал. Одну на себя принял, в правую ногу ранен. Обошлось тогда, выходили... А вот дома, в родном Баку, не уберегся: в ту же ногу получил пулю Яшар от своих, от «братков» и «земель». Ногу пришлось ампутировать... Выписываю из истории болезни диагноз: огнестрельный перелом правой голени с повреждением нервов...
Руфат Гасанов, 23 года, студент:
— Где-то около 12 часов ночи начались выстрелы... Вышел на улицу, услышал: танки прорываются в город. Мы думали, что сумеем их остановить. С расстояния 100-150 метров они открыли огонь.
— Огонь был прицельным?
— Стреляли трассирующими. Я лег, голову прикрыл руками. Получил два ранения — в бедренную кость и в руку... Было очень больно, но я не кричал. Потому что видел: туда, откуда раздается крик, тут же летят пули...
Нагорный парк. Здесь похоронили 76 человек из погибших в ту страшную ночь. Голос муллы не может заглушить плача. Никогда больше не пойдет в школу 12-летняя Лариса Мамадова. Ее ранец и школьное платье лежат на могиле...
Аяз Аллахвердиев, член правления народной обороны АНФ:
— Нам приносят охотничье оружие те члены Народного фронта, кто имеет право на его хранение. Когда мы почувствуем, что необходимости в оружии нет, мы вернем ружья людям. Сейчас мы держим их на случай попытки военных истребить Народный фронт. Если понадобится, переправим оружие в пограничные с армянами места.
— Вы уже делали это?
— Да, мы помогали. Иначе армяне были бы уже в Баку.
— Вы думаете, они стремятся сюда?
— Я больше чем уверен, что при малейшей возможности они захватят и Москву.
— Вы член партии?
— Нет. Вышел.
В ожидании погоды застряли в Гяндже. Не только мы, многие. Люди готовы лететь куда угодно, лишь бы на Большую землю, лишь бы отсюда. Наконец появился борт — то ли на Воронеж, то ли на Ростов. Но воспользоваться этим самолетом никто не смог. Почти никто. Командир разводил руками: «Я бы рад, ребята, но не могу: «Груз-200».
Мы все-таки улетели в Баку. В МИ-8 нас набралось человек 15. Делаем посадку в одном из горных селений — там ждут, встречают груз.
«Груз-200».
